Rambler's Top100

Лекция. Лев Николаевич Толстой – его жизнь, социальные и религиозные воззрения

 

ЛЕКТОР:

– Сегодняшняя лекция посвящена Льву Николаевичу Толстому. Я должен сказать, что я отнюдь не в восторге ни от социальных, ни от религиозных воззрений Толстого, и считаю их, в общем-то, неверными, и даже не интересными. Но, тем не менее, ко мне в начале курса подходило несколько человек, которые, как выяснилось, считают Толстого религиозным гением, христианским светочем. И поэтому мне захотелось немножко подробнее высказаться о Льве Николаевиче. Все-таки это фигура потрясающая. Писатель он, конечно, мирового класса.

Кстати, на Западе, собственно, из русской литературы знают только Достоевского и Толстого. Там не знают ни Пушкина, ни Лермонтова, ни Некрасова, ни Гоголя, ни Чехова, а только Достоевский и Толстой. Мне кажется потому, что в восприятии западного человека романы Достоевского – это, как бы, триллеры XIX века, они щиплют немножко за душу. А что касается Толстого, – это мыльная опера XIX века. Вот «Война и мир», собственно, воспринимается современным западным человеком как серийная мыльная опера. Никаких глубоких исканий западный человек, на мой взгляд, в них не усматривает.

Говоря о Толстом, я сразу должен постараться объяснить его суть, и выскажу три наиболее ярких его стороны души. В совокупности они и определяют, что же такое Толстой.

Во-первых, это огромная сила самости Толстого, в христианском понимании – это его, что ли, гордыня, самоуверенность. Он – человек, который делал только то, что хотел. Но, сами понимаете, так жить очень тяжело, и это связано с массой горестей, скорбей, и они, естественно, Толстого не миновали. Вообще, каждый человек, особенно великий человек, – это трагедия, а Толстой – это, на мой взгляд, трагедия в квадрате. Толстой – человек очень страстный, и он всегда давал волю своим страстям: вот хочу – и сделаю то, что хочу, и собственно, никто мне не указ. Он всегда имел свое личное определенное мнение, авторитетов для него не было вообще. Мы еще к этому вернемся.

Во-вторых, в противоположность этому, Толстой всегда стремился, причем искренне стремился, к высокому и чистому, всегда в глубине души хотел разрешить самые главные вопросы бытия, самые главные вопросы жизни. Он постоянно самосовершенствуется, ведет дневник, в котором он записывает свои духовные, душевные переживания, падения и взлеты. Он всегда хочет быть честным, справедливым, хорошим, и в этом, собственно, и видит цель своей жизни.

И в-третьих, все эти помыслы и переживания он гениально умел воплощать в своих произведениях, в литературе. На мой взгляд, более сильного писателя, чем Толстой, просто не рождалось. Его мастерство потрясающе, оно меня всегда удивляло, восхищало, я, просто с замиранием каким-то, раскрывая рот, читал любую его вещь. Толстой обладал исключительной творческой силой, просто силой феноменальной, и эту силу он пронес через всю свою жизнь. За все 82 года жизни он ее совершенно не растерял.

Теперь немножко о жизни, биографии, семье Толстого. Кстати, семья и вообще семейные связи для Толстого всегда были исключительно важны, его даже считают описателем семейных ценностей, он особенно эту сторону умел мастерски воплощать. Будем одновременно вспоминать его родню и персонажи «Войны и мира».

Мать – Мария Николаевна Волконская. Вы сразу должны вспомнить княжну Марью, Марию Николаевну Болконскую. Он, собственно, ничего и не изменял, только немножко фамилию переменил. Кстати, образ княжны Марьи в «Войне и мире» довольно близок к прототипу. Свою мать Лев Толстой просто боготворил, но она рано умерла, когда Толстому не было еще трех лет, и он в основном знал о ней по рассказам, по семейным преданиям. Он был исключительно высокого мнения о своей матери.

Кстати, дед по материнской линии – Николай Сергеевич Волконский – это старик Болконский, человек екатерининского, даже елизаветинского времени, человек строгого порядка. Помните, как он заставлял княжну Марью учить алгебру, чтобы она не была такой же дурой, как все остальные знатные дамы? Собственно, это тоже списано с натуры, ибо Николай Сергеевич, в конце концов, вышел в отставку и посвятил остаток жизни воспитанию своей дочери (в своем стиле, конечно).

Отец Толстого – Николай Ильич Толстой. А как звали Ростова? Николай Ильич Ростов. Тоже чуть-чуть изменил фамилию здесь. В «Войне и мире» Николай Ростов – довольно недалекий человек, но, что называется, «добрый малый», и действительно, это похоже на отца, Николая Ильича. В общем-то, Мария Николаевна вышла за Николая Толстого, когда ей было за 30, тогда это считалось очень поздно, совершенно она в девках засиделась. Но брак был очень счастливым. Пошли дети: Николай, Сергей, Дмитрий и четверым – Левушка, Лев Николаевич Толстой. Последним ребенком в этой счастливой семье была Мария, младшая сестра Толстого, после родов которой мать и умерла. Мария Николаевна после стала монахиней, в конце жизни (правда, прожив бурную жизнь – дети, два мужа), она стала монахиней в Шамординском монастыре. Именно к ней в последние дни своей жизни приезжал Лев Николаевич. Первое, что он сделал после своего знаменитого ухода, – поехал к ней.

Отец Толстого тоже довольно рано умер, когда Толстому было, если не ошибаюсь, девять лет, и всю семью воспитывали разные воспитатели и воспитательницы в разное время, тетки какие-то. Последняя воспитательница жила в Казани, именно туда все переехали, и дети стали поступать в Казанский университет. Старшие братья поступали на математический факультет, в то время там преподавал знаменитый математик Лобачевский, все шли к нему, а Левушка решил поступать на филологический факультет, причем у него была специализация по восточным языкам. Он очень здорово сдал экзамены. Вообще, Толстой был исключительно способен к языкам, он легко выучивал языки. Для этого ему надо было просто одну-две недели как следует позаниматься. Он и грамматический строй восприимал, и словарный запас выучивал. Вообще, по жизни, он не только владел французским языком, потому что тогда вся наша аристократия им владела, но мастерски, на уровне англичанина, владел английским языком, переписывался с англичанами, немецким языком на том же уровне. И вообще, еще десяток-полтора языков – он свободно на них читал.

Но, понимаете, такая натура – делаю, что хочу, – для нее учеба в университете не слишком подходящее занятие, Левушка запустил занятия, завалил экзамены. Его уже должны были отчислить – он ушел из университета сам, уехал в Москву, в имение родовое, Ясная Поляна. Ясная Поляна – это на самом деле было имение матери, имение Николая Сергеевича Волконского. Там необузданность натуры молодого Толстого проявилась в полной мере. Он пытался что-то делать, завел школу для детей окрестных крестьян, но в основном он прожигал жизнь, честно говоря, игрой в карты и просадил массу денег, залез в долги. И ему старший брат Николай, человек очень положительный,  которого Толстой всегда очень уважал, ему посоветовал: «Знаешь, тебе надо стать военным. Куда-нибудь на юг отправиться. Это, в общем-то, твое дело, может быть, там ты и денег заработаешь».

И Левушка уехал на юг, воевал там с чеченцами. А после началась Крымская война и Севастопольская оборона, он участвовал в обороне Севастополя, проявил замечательную храбрость, получил орден. Уже в то время он начал писать. Если в Ясной Поляне он не знал, чем заняться, и подумал: «напишу роман». Романа не получилось, но получилась повесть «Детство», которую он отправил Некрасову в «Современник», и там все восхитились, тут же ее напечатали. Он нигде не учился писать, но сразу настолько здорово написал. Если вы эту повесть помните, – она гениально написана, исключительно талантливо. После пошли его «Севастопольские рассказы», которые произвели на нашу общественность огромное впечатление. Советую просто их почитать, так здорово они написаны.

Причем это понимали все. Наши государи – Александр II и Александр III после – они зачитывались Толстым, просто были в восторге от его сочинений. И по просьбе Александра II, он еще тогда не был императором, его с театра военных действий убрали, потому что слишком это был ценный для России человек.

Толстой попадает в Москву. Там он знакомится со всей писательской братией. Много пишет новых вещей, хотя продолжает играть в карты и вести себя неподобающим образом. Я умолчу о «подвигах» Толстого, скажу только, что злые языки говорили, что в школе для крестьянских детей, которую организовал Толстой, обучаются буквально его дети. Я все же думаю, что это преувеличение.

Толстой женится, уже немножко остепенившись – ему было 34 года, на 18-летней девушке – Софье Андреевне Берс. Она была женой медика, получила прекрасное образование, очень талантливая была – и музыкантша, и писательница, вообще человек очень живой, активный. В общем, любовь и довольно быстрая свадьба. Толстой переменился: он вдруг превратился в рачительного хозяина, который стал поднимать хозяйство в Ясной Поляне (до этого он было совершенно заброшено). Он решил себя посвятить писательскому труду, сказал, что он этим трудом будет зарабатывать. Ясная Поляна – это довольно среднее имение, кстати, оно было не одно у Толстого, ему в наследство досталось несколько деревень с крестьянами, с землей, которые все, кроме Ясной Поляны, он проиграл в карты. Ясная Поляна осталась.

Он вел себя очень жестко и с издателями своих сочинений, требовал гонорары приличные. И если Достоевский с трудом мог выторговать 150 рублей за печатный лист, будучи на вершине славы, то Толстой сумел поставить дело так, что уже за «Войну и мир» он получал по 500 рублей за печатный лист. А сами знаете, «Война и мир» – это четыре толстых тома. Он организовал хозяйство в Ясной поляне, оно стало приносить доход, подключил к этому жену, которая с удовольствием всем этим занималась.

Отношения между Софьей Андреевной и Львом Николаевичем в разные периоды были, надо сказать, разные. Сначала пламенная, жертвенная любовь, 13 детей, между прочим, из которых восемь дожили до глубокой старости. Софья Андреевна всячески помогала Толстому. После женитьбы Толстой замыслил свою эпопею «Война и мир», примерно за четыре года он ее написал. Софья Андреевна переписывала все время его рукописи по ночам.

А автором Толстой был исключительно требовательным. Он к себе, к своей литературе предъявлял очень высокие требования. И если Достоевскому все время было некогда, он писал второпях, и часто не мог литературно как-то отделывать свои сочинения, Толстой переписывал, в том числе «Войну и мир», по нескольку раз, семь-восемь раз. Исключительная творческая трудоспособность Толстого всю жизнь, потрясающая.

Всемирная слава. Толстой после «Войны и мира» стал крупнейшим писателем. После нескольких повестей появляется следующий большой роман – «Анна Каренина», написанный с тем же мастерством, может быть, еще более высоким мастерством, чем «Война и мир».

Толстой очень самокритично относился к своим писаниям. Например, после издания «Войны и мира» он в письме заметил Фету: «Как я счастлив, что писать дребедени многословной, вроде «Войны и мира», я больше никогда не стану!» Но, правда, он написал очень много, и «Анна Каренина» – это не тоненькая брошюрка, и «Воскресение» тоже. В общем, полное собрание сочинений Льва Николаевича Толстого насчитывает 90 томов, каждый том –толстенный.

После «Анны Карениной» произошло нечто совершенно удивительное: Толстой резко изменился, его стали интересовать религиозные вопросы, и он из великого писателя стал религиозным проповедником. Начался второй, самый интересный и самый трагичный период жизни Толстого.

Я еще немножко расскажу о Толстом как о писателе. Это был человек, который не признавал никаких авторитетов, если он к своим писаниям строго относился, тем более он очень строго относился к произведениям других авторов, настолько строго, что это просто поражает. Например, Чехов, с которым, в общем-то, он коротко познакомился, можно сказать, дружил, писал: «Чем я особенно в нем восхищаюсь, так это его презрением ко всем нам, прочим писателям, или, лучше сказать, не презрением, а тем, что он всех нас, прочих писателей, считает совершенно за ничто. Вот он иногда хвалит Мопассана, Куприна, Семенова, меня. Отчего хвалит? Оттого, что он смотрит на нас как на детей. Наши повести, рассказы, романы для него детские игры, и поэтому он, в сущности, одними глазами глядит и на Мопассана, и на Семенова. Вот Шекспир – другое дело. Это уже взрослый и раздражает его, что пишет не по-толстовски». Я когда-то был очень увлечен Толстым и конспектировал его. У меня был доступ к этому 90-томному собранию сочинений. Ну, все 90 томов я не читал, но, тем не менее, несколько лет я с ума сходил, и у меня сохранилось несколько тетрадей выписок.

Толстой о писателях: «Читаю Гете и вижу все вредное влияние этого ничтожного, буржуазно-эгоистического даровитого человека». «Читал «Мертвый дом». Я много забыл, перечитал и не знаю лучше книги изо всей новой литературы», – Достоевского он уважал. «Читаю все Лескова. Нехорошо, потому что неправдиво». «Думал, «Разбойники» Шиллера оттого мне так нравились, что они глубоко истинны и верны».

В конце жизни Толстой пишет статью про Шекспира, она называется «О Шекспире и о театре», где он Шекспира просто размазывает по стенке (это мало, наверное, сказано, это что-то!). Причем он – сам профессионал, он написал несколько пьес: «Живой труп», «Власть тьмы». И он, по ходу критики Шекспира, высказывает массу тонких замечаний о том, как надо писать пьесы, какой должна быть пьеса. Ничего этого он у Шекспира абсолютно не находит, и его вывод, что это очень посредственный писатель. У нас, мол, часто очень человека раздувают, и кажется, что он что-то значит, а на самом деле его писания – они приносят только вред, они безнравственны. Шекспир не умеет создавать образы. Кстати, подумайте, – это замечание на самом деле верное.

Переходим к религии. Я скажу сразу, Толстой, отрицал на самом деле все христианство: он отрицал Троицу, божественность Иисуса Христа, отрицал его искупительную жертву, отрицал вечную жизнь (для Толстого душа вечной жизни не имеет), отрицал церковные таинства, отрицал чертей и ангелов, отрицал непорочное зачатие Христа, отрицал грехопадение первых людей и, собственно, падшесть человеческого рода. Все, что отличает христианство от других религий, – он это все открыто и громогласно отрицал.

Бог для Толстого не имеет личности, понимаете? Это нечто такое, где-то там растворено, как-то живет, но Бог – не личность. Это удивительно. Поэтому Богу, с точки зрения Толстого, нельзя молиться, его нельзя любить (как личность, понимаете), Богу можно поклоняться, можно ему служить. Для Толстого Бог – это хозяин, который запускает человека в мир и ждет от него, чтобы он хорошо себя, по-божьи, вел.

Самым главным его врагом в жизни оказалась Православная церковь. Он лояльно относится ко всем религиям – и к индийским религиям, и буддизму – все, что угодно, ко всему, кроме православия, которое он резко, грубо критиковал. Я кое-что зачитаю немножко позже. К этому Толстой пришел не с бухты-барахты, а путем довольно долгих религиозных исканий. Был у него период, когда он ходил в церковь, исповедовался, даже причащался, но все это было, понимаете, не в коня корм. А после вот эта гипертрофированная самость Толстого, эти сомнения, эти отрицания, которые у него появились, – они превратились в уверенность, и дальше Толстой только утверждался в истинности своей религиозной позиции. Из всего христианства он взял только нравственное учение. Конечно, это очень важная часть, и нравственное учение христианства, на мой взгляд, уникально и отличается от других религий, но есть и много общего. Для Толстого Христос, конечно, не был никаким Богом, но он был гениальным проповедником. Впрочем, такими же гениальными проповедниками были и Конфуций, Будда, Лао Цзы.

Иногда он к этой когорте приплюсовывал Руссо, которого он очень любил и уважал. Толстой сделал перевод, свод, так сказать, четырех Евангелий в один текст. Выкинул все, о чем я говорил, выкинул все чудеса, оставил только нравственное учение. Например, начало Евангелия от Иоанна – «вначале было Слово», то есть Логос, Христос, Вторая ипостась Троицы. Но Толстой, пользуясь тем, что слово «логос» многозначно, означает и «слово», и «мысль», и «разум», так это переиначил, что у него получилось «вначале было разумение жизни». И вот в таком духе он пересказал все Евангелия.

После, 1881 год – это смерть Достоевского, а на следующий год выходит «Исповедь» Толстого: довольно большое сочинение, в котором  он честно и искренне описывает все перипетии своего религиозного сознания и формулирует то, к чему пришел. По сути дела Толстой создал новую религию, так сказать, религию для интеллигенции, где он с водой выплеснул ребенка. Хотя этот замысел создать новую религию у него возник еще в юности. Он почему-то уже в юности посчитал, что он призван это сделать.

Толстой много писал в своих дневниках и после – в многочисленных религиозных сочинениях, которые нынешнее поколение, надо сказать, совершенно не знает, хотя это большая часть наследия Толстого. Дело в том, что 90-томное собрание сочинений, все его большие романы уместились в первых 15 томах, максимум – 20-ти. А остальные 70 – это его религиозные сочинения, это его дневники, это его письма, которые в основном приходятся на поздний период.

Часто говорят, что Толстой потерял свой писательский дар во второй части жизни. Я с этим не могу согласиться. И «В чем моя вера», и масса других толстых книжек второго периода очень талантливо написаны. А его публицистические статьи – они у него обычно имеют мощные названия: «Одумайтесь!», «Не могу молчать!», «Стыдно!», «Так что же нам делать?» – в общем, такие, ударные – все они очень здорово написаны.

«Исповедь» Толстого еще в России напечатали, а после его перестали печатать. Но у Толстого появился ученик: Владимир Григорьевич Чертков. Это удивительная личность. Сын очень высокопоставленных родителей, приближенных ко двору, человек огромной воли, человек сухой, фанатик. Он познакомился с новыми воззрениями Толстого, ими восхитился, пропитался и стал, как сейчас говорят, пожизненным фанатом Толстого, принял толстовство, в общем, стал святее Папы Римского, был более толстовец, чем сам Толстой. Чертков, во-первых, взял на себя труд издания всего, что пишет Толстой. Толстого быстро запретили в России, но в Лондоне Чертков организовал целое издательство-посредник, которое издавало новые произведения Толстого на русском языке и ввозило в Россию. И вторая роль Черткова, очень неприглядная: он все время капал на мозги Толстому, все время Толстому объяснял, что тот призван провидением создать новое слово в религии, объяснить людям истину. Он постоянно, при каждом разговоре, Толстому внушал, а Толстой – человек тщеславный, хотя после своего религиозного переворота, надо сказать, Толстой все-таки сильно изменился в лучшую сторону, но тщеславие, гордыня у него остались, –  он постоянно убеждал Толстого идти по выбранному им пути. Это был человек, по отзывам, очень неприятный, но Толстой его любил, считал его своим ближайшим другом, хотя вся родня Толстого – и Софья Андреевна, и сыновья, которые к тому времени подросли, и дочери – они все этого Владимира Григорьевича на дух не переносили. Вот, представьте себе, такая, например, картина: комар сел на лысину Черткова, сзади к нему тихонько подбирается Толстой – хлоп! убил комара. Голос Черткова: «Лев Николаевич! Как вы могли, это же живое существо!» – то есть зануда ужасный.

Конечно, проповедь Толстого на многих производила впечатление, но и очень многим не нравилась. Естественно, у Толстого появилась масса врагов, в основном из людей  Церкви. Много священников, епископов читало это и удивлялось: как это можно все писать, каким образом это появилось в России? Но, казалось, Толстому все сходило с рук. Если Черткова выставили из России, в конце концов, несмотря на заступничество в очень высоких сферах, то к Толстому долгое время никаких репрессий не применялось. Почему? Потому что и Александр II, и Александр III очень любили Толстого как писателя, зачитывались его книжками. И при них как-то осудить Толстого было невозможно.

Вот Александр III умер – и началась работа в Синоде по составлению документа по отлучению Толстого. Она велась несколько лет, первый вариант, жесткий достаточно, написал К.П. Победоносцев, но после епископы и митрополиты, которые заседали в Синоде, его здорово отредактировали, смягчили, выкинули все слова типа «анафематствования», «отлучения». Документ под названием «Определение Священного Синода» в 1901 году появился, там сказано: «Бывшие же к его, – то есть к Толстому, – вразумлению попытки не увенчались успехом. Посему Церковь не считает его своим членом и не может считать, доколе он не раскается и не восстановит своего общения с нею. Посему, свидетельствуя об отпадении его от Церкви, вместе и молимся, да подаст ему Господь покаяние в разум истины». То есть в этом документе нет анафематствования, а есть только констатация, что Толстой сам себя своими воззрениями, своими сочинениями отделил от Церкви, то есть «отпал» от Церкви, как сформулировано в этом «Определении». И получилось что-то немножко несуразное. Дело в том, что отпадение без анафематствования наши церковные каноны не признают, а слова «анафематствование» нет в документе, поэтому само это определение как бы немножко неканонично, не вписывается в наши каноны. Но, тем не менее, все-таки по своему смыслу и по последствиям, которые оно имело, это, безусловно, отлучение от Церкви.

Кстати, я забыл сказать, что проповедь Толстого все-таки, безусловно, имела успех в русском обществе и произвела большое впечатление. Более того, считалось, что у нас в России самыми известными людьми считаются двое: Лев Толстой и отец Иоанн Кронштадтский. Отец Иоанн имел исключительный авторитет в народе: пламенная вера, чудотворец, человек замечательный. Оба самых известных человека России, конечно, друг друга не любили, но если Толстой все-таки об Иоанне Кронштадтском не высказывался, хотя, обладая удивительным даром слова, он мог бы высказаться очень сильно, я думаю, то Иоанн Кронштадтский наоборот не стеснялся совершенно в выражениях. Его пламенное сердце не могло вынести этого кощунства, которым Толстой бравировал. Он такими выражениями его именовал: «Юлиан отступник», «новый Арий», «лев рыкающий», «распинатель Христа», «богоотступник», «барская спесь», «злонамеренный лжец», «дьявольское слово», «кумир гнилой», «змий лукавый», «льстивая лиса», «смеется над званием православного крестьянина, в насмешку копируя его». Толстой к тому времени стал одеваться в русскую рубаху, в сапоги, но дело в том, что Софья Андреевна покупала ему рубаху из лучшего льна, и сапоги у него были самой лучшей марки, и это, с точки зрения Иоанна Кронштадтского, пародия на настоящую крестьянскую одежду. Вот еще из Иоанна Кронштадтского: «О, как ты ужасен, Лев Толстой, порождение ехидны!» Или просто «свинья». Ужас! «Вам, (то есть Толстому) по писаниям нужно бы повесить камень на шею и опустить с ним в глубину морскую. Вам не должно быть места на земле!» – писал Иоанн Кронштадтский. Сурово.

А вот что писал о. Иоанн Кронштадтский за несколько месяцев до смерти Кронштадтский умер 1908 году, а Толстой – в 1910-м. Так вот, он пишет: «Господи, не допусти Льву Толстому, еретику, превзошедшему всех еретиков, достигнуть до праздника Рождества Пресвятой Богородицы, которую он похулил ужасно и хулит. Возьми его с земли – этот труп зловонный, гордостию своею посмрадивший всю землю». Но я не знаю, как это понимать –  все-таки вот так вот достал Толстой своими исканиями, что он громогласно желает смерти этому еретику.

Толстой на свое отлучение отреагировал довольно быстро. Во-первых, он очень жалел, что там нет слов про анафематствование и отлучение, он, так сказать, хотел по-настоящему пострадать. А тут что? Ни рыба, ни мясо. Он написал ответ на определение Синода, где он очень четок. Послушайте: «То, что я отрекся от Церкви, называющей себя православной, это совершенно справедливо. Я убедился, что учение Церкви есть теоретически коварная, вредная ложь, практически же – собрание самых грубых суеверий и колдовства, скрывающего совершенно весь смысл христианского учения». А подлинный смысл христианского учения Толстой в своих творениях прояснил: «Я действительно отрекся от Церкви, перестал исполнять ее обряды и написал в завещании своим близким, чтобы они, когда я буду умирать, не допускали ко мне церковных служителей и мертвое мое тело убрали бы поскорей, без всяких над ним заклинаний и молитв, как убирают всякую противную и ненужную вещь, чтобы она не мешала живым. То, что я отвергаю непонятную троицу и басню о падении первого человека, историю о Боге, родившемся от Девы, искупляющем род человеческий, то это совершенно справедливо». Вот так, понимаете?

Не так давно, как раз на столетие вот этого произведения Синода, – а в Ясной Поляне часто собирались потомки Толстого. У них такая традиция: каждый четный год они приезжают в Ясную Поляну (или нечетный год), их много приезжало, более 200 человек. И в 2001 году, на столетие отлучения, эти потомки Толстого обратились к нашему патриарху – Алексею II – с просьбой это отлучение сделать как бы несуществующим, отменить. Но патриарх этого не сделал. Я думаю, что, действительно, после таких заявлений он никак не мог этого сделать.

Что касается социальных воззрений Толстого, мне кажется, относиться к ним серьезно даже не следует, однако некоторые его мысли, тем не менее, по-своему замечательные и стоят того, чтобы их отметить. Вы знаете, что Толстой был против цивилизации вообще: против телефонов, пароходов, паровозов, – это все людям не надо. Но, если присмотреться, то Толстой все-таки отрицает не всякую цивилизацию, он отрицает, что называется, буржуазную цивилизацию, которая возникла вместе с капитализмом. А вот цивилизацию крестьянскую он отнюдь не отрицает.

Государство, по мнению Толстого, – это насилие, его не должно быть. Вообще, одна из самых главных религиозных идей Толстого – это неприятие насилия, в любой форме, не мог он этого переносить даже в малой степени. А что такое государство, с точки зрения Толстого? Это первый насильник. Оно постоянно издает какие-то запретительные законы, сажает людей в тюрьмы, ведет войны, которые являются самым большим злом для человечества и являются апофеозом насилия. Поэтому государства надо просто ликвидировать. Простым крестьянам оно не нужно, им нужно только спокойно работать на своем поле и, собственно, все. Это, конечно, типично анархистские воззрения, но Толстой себя называет безгосударственником, у него масса публицистики на этот счет. Естественно, ее у нас не могли публиковать.

В связи с этим Толстой развивает теорию непротивления. Да, много зла в жизни, но победить зло другим злом невозможно. Поэтому отвечать на зло насилием, то есть таким же злом, ни в коем случае нельзя. А как же быть? А надо принять статус непротивленца, то есть не протестовать силой, а просто отказываться: отказываться от служения государству, от военной службы и прочее-прочее.

Вообще, надобно сказать, что, на мой взгляд, глубинная беда Толстого, что он совершенно не чувствовал падшесть человеческую. Ну вот начисто не чувствовал ни в себе, ни в других. Он считал, что вот  есть темная комната, в которой ты сейчас находишься, а рядом светлая комната, ну что тебе мешает перейти из темной комнаты в светлую? Сам он почему-то считал, что он может перейти или уже перешел, не знаю.

У Толстого есть, на мой взгляд, и ценное – это его неприятие частной собственности. Он в этом был тверд, постоянен, писал: «Деньги, собственность есть дело не христианское. Оно идет от властей – власти и отдавай». Собственности по Евангелию нет, у тех, у кого она есть, у тех горе, то есть тем плохо, и «поэтому в каком бы положении ни находился христианин, он по отношению к собственности частной ничего другого не может сделать как то, чтобы не участвовать в насилии, совершенном во имя собственности». У него была очень интересная переписка со Столыпиным, это где-то на уровне 1906-1907 года. Столыпин пишет Толстому: «Вы считаете злом то, что я считаю для России благом», – то есть собственность. «Природа вложила в человека некоторые врожденные инстинкты, и одно из самых сильных чувств этого порядка – чувство собственности». Это вот мнение Столыпина, которое он четко сформулировал и действовал в соответствии с ним. Толстой отвечает ему: «За что, зачем вы губите себя, продолжая начатую вами ошибочную деятельность, не могущую привести ни к чему, кроме как к ухудшению положения общего и вашего? Вы сделали две ошибки: первая, – начали насилием бороться с насилием», – это известные, так сказать, «столыпинские галстуки», когда он после революции вешал революционеров. И вторая ошибка – апологетика частной собственности. Столыпин хотел всех утихомирить именно насаждением собственности. Кстати, и притчу о неверном управителе Толстой трактует, на мой взгляд, в этом смысле совершенно правильно, как притчу против частной собственности.

Толстой много раз говорил, что все очень просто, что если вы последуете моим советам, «если бы все люди», – как он выражался, – последовали этому вот толстовству, то на земле был бы просто рай, не было бы ни революций, ни войн, люди жили бы дружно». В общем, все было бы прекрасно.

Конечно, религиозная проповедь Толстого задела многих, но по сравнению со всем населением России это, конечно, была капля в море. И даже свою семью в толстовстве Лев Николаевич убедить не мог, вот такой конфуз, хотя очень старался. Прежде всего, он не мог убедить в толстовстве свою жену. Она его очень любила, старалась ему помочь, но оставалась традиционной христианкой. Ходила в церковь, исповедовалась, ругалась с Толстым, яростные были споры, но переспорить его, конечно, не могла никогда. У нее было очень тяжелое положение, на мой взгляд. С одной стороны, она – жена Толстого и вроде должна его защищать, как всякая нормальная жена, что она и делала: она писала Николаю II, писала первоприсутствующему в Синоде Антонию Вадковскому, с тем, чтобы отлучение с Толстого сняли бы. И в то же время, оставаясь традиционной христианкой, она не могла принять его учение. Толстой очень хотел духовного соединения с женой, но ничего не получалось. В результате их очень хорошие, замечательные отношения пошли под гору. Тут еще встряли проблемы собственности, которую Софья Андреевна, надо сказать, очень любила, а Лев Николаевич изменился: если он в свой молодой период драл 500 рублей с листа, то после он разослал по газетам объявление, что он разрешает всем издателям безвозмездно печатать свои сочинения (правда, начиная с 1881 года, это уже после «Анны Карениной»), печатать его религиозные сочинения. Софья Андреевна была ужасно этим недовольна: итак денег нет, а тут они уплывают, это же все можно было реализовать.

Дети Толстого тоже относились к идеям своего отца скептически. Они часто сидели в Ясной Поляне рядом с Толстым, за одним большим столом, и Лев Николаевич тоже часто начинал проповедовать свои идеи. А те, значит, в кулачок смешок, отводили взгляды, как замечали гостя Толстого (Черткова). На детях гения природа отдыхает: увы, это не только на детях Достоевского, но и на детях Толстого то же свершилось. В общем-то, все дети Толстого, в конце концов, обрели какое-то место в жизни. Старший, кстати, остался в России, стал профессором Московской консерватории, он был способным к музыке. Прочие уехали после революции (или еще до революции), где-то они в Америке, в Европе кувыркались. Произвели потомство. Недавно были в Москве 200 человек – это все от сыновей.

Дочери Толстого – о них немножко иной разговор. Старшая, первая в семье, Татьяна, очень любила Толстого, но толстовкой не была. Средняя – Маша – по отзывам была просто ангел, человеком любви. Она боготворила своего отца, фактически стала его секретарем. Но умерла, довольно быстро, ее Господь забрал. И младшая – Александра, судьба которой вообще очень тяжелая, я о ней чуть позже скажу.

Я не буду говорить про историю о завещании Толстого, – она настолько запутанная. В конце концов, получилось так, что Толстой передал все права на издание своих сочинений младшей – Александре, но написал некое дополнение, что, мол, есть такой хороший человек – Владимир Григорьевич Чертков, и что «издавать мои сочинения надо после того, как Чертков их отредактирует». Собственно, оба этих фрагмента приобрели юридическую силу, там суды начались, и мгновенно между Александрой и Чертковым начался конфликт, каждый стал тянуть одеяло на себя. Но Чертков оказался сильней, он, в конце концов, остался в России. Конечно, он уникальный был человек, сумел как-то подружиться и с большевиками, и, в конце концов, советское правительство решило издавать полное собрание сочинений Толстого, вот эти 90 томов, и редактором подавляющего большинства из них оказался Чертков, который умер только в 1936 году. Только последние два-три тома уже без Черткова издавались. Софья Андреевна была, конечно, этим недовольна, – это еще очень мягко сказано. Она все время искала эти завещания Толстого, чтобы их прочитать и уничтожить, но ей не удалось их найти, потому что Толстой подписывал завещание тайно, в лесу, они выезжали на лошадях подписывать.

И последний аккорд, может быть, самый главный в жизни Толстого – это его уход. Отношения в семье стали на редкость невыносимыми, и кроме того, Толстой чувствовал, что живет не по-толстовски. Он носил прекрасную одежду, жил в хорошем доме, у него были слуги, – это все его тяготило. Ну как же так, – я совсем другое считаю истиной, а почему-то живу не так. И однажды, это было осенью, Толстой, взяв с собой одного только доктора, Маковицкого (а Толстой на самом деле очень боялся смерти) ночью уехал в Оптину Пустынь. Там он был несколько дней, даже намеревался попасть в келью старца Иосифа Оптинского, но в последний момент повернул обратно. Потом уехал в Шамордино, где монашествовала его сестра Мария Николаевна. Ей он говорил, что хотел бы остаться в Оптиной. Но приехала вдруг Александра Львовна, – она была в то время ярой толстовкой, именно поэтому Толстой ей отписал издание всех его сочинений, – они круто поговорили, и через пару часов она его увезла из Шамордино, посадила на поезд, который шел в Ростов-на-Дону.

Какие были планы – непонятно. Видимо, она его хотела устроить в какую-то толстовскую общину, которые к тому времени уже существовали в России в достаточно большом количестве. В поезде была жуткая жара, духота, Толстой выходил в тамбур подышать – и схватил тут же воспаление легких. Его ссадили – Александра с доктором Маковицким – на станции Астапово, которая ныне называется «Лев Толстой». Удивительная случайность: начальником станции был толстовец по фамилии Озолин. Он тут же предоставил Толстому свой дом, где больного Толстого положили. Через несколько дней народ узнал, что Толстой там, стали собираться люди полюбопытствовать, стали подтягиваться фанаты Толстого, приехал Чертков, приехали все его сыновья, приехала, в конце концов, Софья Андреевна, Толстой не разрешил ее к себе впускать. Приехал старец Варсонофий Оптинский с особой миссией. Дело в том, что то, что Толстой был в Оптине, вроде бы хотел со старцами поговорить, – это дошло до епископального начальства, до Синода, и Синод издал секретное распоряжение, что если Толстой перед смертью покается, то отлучение с него снять. И с этой миссией Варсонофий Оптинский поехал на станцию Астапово. Он слезно просил аудиенции с Толстым. А Толстой, нельзя сказать, что был уж совсем тогда при смерти, он был в своем уме, он потерял сознание только за два часа до смерти, но родственники встали в распор, и Чертков, и Александра. Так Варсонофия и не пустили, хотя он несколько раз пытался прорваться к Толстому. Толстому стало хуже, и 7 декабря 1910 года он без исповеди умер.

Вот вкратце все о Толстом.

 


К следующей лекции

К предыдущей лекции

На главную страницу

Список работ автора

Rambler's Top100